Сомерсет Моем

Чувственный по природе, он оставался равнодушен ковсему, что возбуждает чувственность. Нужда его не тяготила, и он, как этони поразительно, всецело жил жизнью духа.

Право же, он производил впечатление человека не совсемнормального. Мне даже почудилось, что он не хочет показать мне своикартины, потому что они ему самому не интересны. Он жил в мечте, иреальность для него цены не имела. Должно быть, работая во всю своюмогучую силу, он забывал обо всем на свете, кроме стремления воссоздатьто, что стояло перед его внутренним взором, а затем, покончив даже не скартиной (мне почему-то казалось, что он редко завершал работу), но сосжигавшей его страстью, утрачивал к ней всякий интерес. Никогда не был онудовлетворен тем, что сделал; вышедшее из-под его кисти всегда казалосьему бледным и незначительным в сравнении с тем, что денно и нощно виделосьего духовному взору.

Любовь облекает в плоть и кровь иллюзию, и человек,отдавая себе отчет в том, что это иллюзия, все же любит ее большедействительности. Она делает его больше, чем он есть, и в то же времяменьше. Он перестает быть самим собою. Он уже не личность, а предмет,орудие для достижения цели, чуждой его "я". Любви всегда присуща долясентиментальности, но Стрикленд меньше, чем кто-либо, был подвержен этомунедугу. Я не верил, что Стрикленд может подчиниться чьей-то воле, никакогоига он бы не потерпел. Я знал, что он вырвет из сердца, может быть, сострашной мукой, которая обессилит и обескровит его, все, что станет междуним и тем непонятным влечением, которое не давало ему покоя ни днем, ниночью. Если мне удалось воссоздать образ Стрикленда во всей его сложности,то я возьму на себя смелость сказать еще и это: Стрикленд, казалось мне,слишком велик для любви и в то же время ее не стоит.

Словом "прекрасное" люди обозначают платье,собаку, проповедь, а очутившись лицом к лицу с Прекрасным, не умеют егораспознать. Они стараются фальшивым пафосом прикрыть свои ничтожные мысли,и это притупляет их восприимчивость. Подобно шарлатану, фальсифицирующемутот подъем духа, который он некогда чувствовал в себе, они злоупотребляют своими душевными силами и утрачивают их.

- Вы гнусный тип. Более мерзкой скотины я, по счастью, в жизни еще невстречал. Зачем вам нужен человек, который не терпит и презирает вас?
- А почему вы, голубчик мой, полагаете, что я интересуюсь вашим мнениемобо мне?
- Черт возьми, - сказал я злобно, ибо у меня уже мелькнула мысль, чтодоводы, которые я привел, не делают мне чести, - я просто вас знать нежелаю.
- Боитесь, как бы я вас не испортил?

Каждый из нас одинок вэтом мире. Каждый заключен в медной башне и может общаться со своимисобратьями лишь через посредство знаков. Но знаки не одни для всех, апотому их смысл темен и неверен. Мы отчаянно стремимся поделиться сдругими сокровищами нашего сердца, но они не знают, как принять их, ипотому мы одиноко бредем по жизни, бок о бок со своими спутниками, но незаодно с ними, не понимая их и не понятые ими. Мы похожи на людей, чтоживут в чужой стране, почти не зная ее языка; им хочется высказать многопрекрасных, глубоких мыслей, но они обречены произносить лишь штампованныефразы из разговорника. В мозгу их бурлят идеи одна интересней другой, асказать эти люди могут разве что: "Тетушка нашего садовника позабыла домасвой зонтик".

В любви разница между мужчиной и женщиной в том, что женщина любит весь день напролет, а мужчина - только урывками.

- Это случается, - заметила Тиаре, - я знавала людей, которые сходилина берег на несколько часов, покуда пароход грузится, и никогда невозвращались домой. А другие приезжали сюда служить на один год и всяческипоносили Таити, потом они уезжали и клялись, что лучше повесятся, чем снова приедут сюда. А через несколько месяцев мы снова встречали их напристани, и они говорили, что уже нигде больше не находят себе места.

Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовалородиться. Случайность забросила их в тот или иной край, но они всю жизньмучаются тоской по неведомой отчизне. Они чужие в родных местах, итенистые аллеи, знакомые им с детства, равно как и людные улицы, накоторых они играли, остаются для них лишь станцией на пути. Чужаками живутони среди родичей; чужаками остаются в родных краях. Может быть, эта отчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного, чего-то,что сможет привязать их к себе. Может быть, какой-то глубоко скрытыйатавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предкамидавно-давно, в доисторические времена. Случается, что человек вдругступает на ту землю, к которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, его тянет осесть среди природы, ранее им невиданной, среди людей, ранее не знаемых, с такой силой, точно это и естьего отчизна. Здесь, и только здесь, он находит покой.


Я закрыла книгу и секунду смотрела на обложку. За один день передо мной пронеслась вся невообразимость жизни Гогена. Сегодня утром я взяла эту книгу с полки по какому-то странному наитию. Я забыла все, что должна была сделать, и что, в итоге, не сделала. Строчка за строчкой, буква за буквой. Я утонула в этой книге, был только этот странный мир. В середине дня, в лесу, сквозь сумерки я пыталась рассказать, как глубоко и странно то, что сейчас, глава за главой, заново рождается для меня, и не могла. Я осознавала всю глупость, непрошенность и неумелость этого. И вернулась к Моэму. Я закрыла книгу и секунду смотрела на обложку. Был, наверно, вечер. От этого дня я больше ничего не ждала и не хотела. Он заполнился этой книгой и этой жизнью. Вот и все. Я выключила свет.