aksham olmush

Мне нравится мой вечерний город.

Вечерний факультет, когда схлынула бессмысленная толпа. Бесконечные лестницы наверх, пустые аудитории третьего этажа, с широкими подоконниками, сидя на которых видишь красную площадь и небо. Вечером легче пить кофе на каменных плитах, идти в прокат музея кино и смотреть на стеклянную прозрачную темную крышу, где только вечером отражаются факультетские фонари.
Вечерние переулки, мощенная мостовая, когда поворот за поворотом, а твоя тень, что от старого желтого фонаря, то не успевает за тобой, то обгоняет тебя.
Вечерний Камергерский, вечерняя Тверская, освещенная глазами кафе и магазинов, а над всем этим лежит усталое то ли небо, то ли ночь.
Вечером, совсем вечером выходить из кинотеатра. Тогда тени превращаются в героев тех старых фильмов.
Вечерняя кофейня, когда ты – последний посетитель.

Я люблю мой вечерний город. Люблю эту вечернюю особенную жизнь, которую я населяю ассоциациями, образами и ощущениями. Есть еще ранние утра, в самом центре, когда … вдруг…город еще не вобрал краски, странно размытый, тихий, под первыми лучами солнца… но ведь это совсем другое, да? А сейчас вечер. И скоро ночь.

когда уходило солнце

И если свобода – это не принадлежать другому человеку, я свободна. Если это – не быть зависимой от кого или чего-либо, я свободна. И если это – уйти, чтобы не было больно, - я свободна. И если это – даже не любить.
Была опустошающая легкость. Солнце плавилось под ногами. Впереди были дороги и пути, площади и миры. Солнце плавилось под ногами. Небо слепило глаза.

книжные знания

Муза и Жаринов вынесли строгий вердикт – мой итальянский, лишенный малейшей практики, умирал, будто ренессанс после 1616 года, когда почти одновременно ушли из жизни Шекспир и Сервантес. Лишенный этих двух гениев (ведь если и бывают гении, то это были они), великий век медленно становился на колени и так и не оправился. И пришло барокко. Но это уже другая история.

После 4 часового рейда по книжным магазинам, официально зарегестрированная как преподаватель и со скидкой на учебники, мы рухнули на Камергерке почти счастливые. Ведь «если книги как дети», то учебники – как очень умные и дорогие дети. Я чувствовала неодолимую гордость, пока Муза делала испанский, а я листала обозрение средневековой литературы на английском языке. Было так тепло, и это тепло стекало с низких покатых крыш прямо на нас.
- там итальянцы. Я буду заниматься, а ты слушай! - раздался торжественный шепот.
Честно оглянувшись, я увидела двух оживленно-ленивых мужчин (как и подобает в воскресенье). Продолжая скользить взглядом по книге, я начала подслушивать.
Я делала это очевидно, да и ужас, наверно, отражался на моем лице. Знакомые слова. Точнее, формы слов. Но смысл?! Он ускользал, падал на землю, под стол, грузным пиджаком висела на стуле и делал «крапивку» моему запястью. И возвращался обратно к ним. Я не понимала.
- он уже прочитал твою книгу через плечо, и я 3 раза ему улыбнулась, - не изменяясь в лице, бормотала Муза. – так что тебе придется…
Сдавшись, я резко взглянула, как выяснилось, Ромеро, в лицо:
- я подслушиваю. Простите. Но это что, диалект?!
Это оказался испанский. Испанский. Итальянский тоже был, как и португальский и французский. Я возненавидела каждое слово своего книжного знания. Я свободно читаю по-итальянски, и, оказывается, не могу сказать и пары слов. Я была взбешена, но улыбалась. Поэтому когда выяснилось, что оба они говорят по-английски, я хотела их задушить.

Но вместо этого мы пошли на «Невыносимую легкость бытия» Кауфмана. Трех-часовая экранизация, заполненный маленький зал, опять, ближе, чем первый ряд, почти там, с Томашем, Терезой и Сабиной, в их невыносимом мире, невыносимой любовью, легкостью и смертью.

И, «Если совместить Каренина с Мефистофелем,Кундеру с Кауфманом, подвал с искусством, испанский с итальянским, а русский с английским, entonces добавить стук каблуков по пражскому асфальту, коленки Джульетт Бинош, фотокамеру "Практика" и маленький котелок, то получится это воскресенье»

из Эрики

... Как я думала, Кара гнала свой Пежо со страшной скоростью. Эта девушка всегда стремилась быть быстрее самого ветра. Я выкурила лишь три сигариллы и отшила парня с собакой, утверждавшего, что я самая очаровательная девушка, которую он видел. Допускаю эту мысль.
- Люди для меня слишком резко делятся на своих и чужих, Кара… - я стояла рядом с ее машиной и ждала, пока она донастроит что-то в этом огромном агрегате. Она высунулась в окно, быстро оглядела меня, чмокнула воздух губами и нырнула обратно. Я закурила четвертую сигариллу. Наконец Кара пикнула сигнализацией, обняла меня и. вытащив сигариллу из моих пальцев, глубоко затянулась.
- У тебя есть мартини? Будем пить мартини! Понятия не имею, с чем его пьют и как, но мы будем пить именно его! – она уже открывала дверь моего подъезда. – Да! Сухой мартини!

Кара изящно пригубила терпкий напиток. Она все делала изящно. Я невольно залюбовалась ею. Сильная, уверенная, он не нуждалась ни в ком и ни в чем, избегая условностей и ненавидя притворство. Ловко прищурившись, она высказывала все, что она думает о той или иной сомнительной ситуации. Ее хотелось ударить и лишь позже приходило понимание, что она была чертовски права. Однажды я решила просто не тратить время на то, чтобы сходить сума из-за ее слов, а сразу пытаться понять их.
- Эрика, это просто комплекс Андрея Болконского. – она рассмеялась и поджала под себя ноги. – Пусть это тебя не смущает. Я знаю, что под ледяной корочкой твое сердце бьется очень даже горячо. Но не каждому же это показывать и рассказывать, черт возьми?! У твоего тела есть свои потребности, у души, или что там у нас есть, - свои. Ну и удовлетворяй их пока отдельно! – Кара чокнулась с воздухом и сделала большой глоток.
Я встала и, в полумраке натыкаясь на мою немногочисленную мебель, принесла оливки. Вдруг захотелось оливок.
- Мне плохо. – честно призналась я. – Я что-то делаю не так.
Кара ответила, лишь допив мартини до конца.
- Ты не можешь ничего делать НЕ так, Эрика, милая. Это твоя жизнь. И это не ошибки. Ты идешь своей дорогой и делаешь то, что эта твоя дорога тебе предусмотрела. Это не «что-то не так», а часть пути. – Кара удовлетворенно хмыкнула и дернула за ухо моего кота. – Чего ты хочешь? Кинуться какому-нибудь пареньку в объятья и довериться ему? Поверь, твоя душа, или что там у нас, достойна быть открытой избранному минимуму. Ты ведь не хочешь смутить непосвященное большинство?
Я впервые подумала: «А какова Кара со своими мужчинами?» то немногое, что она рассказывала, - с иронией и всегда мимолетно, - только показывали, что недостатка в мужчинах у нее нет. Птицей с ярким оперением она врывалась в их жизнь и переворачивала ее. Не заботясь о последствиях. И всегда улетала. Не оглядываясь на обломки того, что до нее имело смысл. Женщины стали сильнее. Хорошо ли это? ...

лестница под потолок

… Еще плохо писать о том, что действительно с Вами случилось.
Губит наверняка.
Чтобы вышло толково, надо писать о том, что вы сами придумали, сами создали. И получится правда. … Все толковое, что ему удалось написать, он выдумал сам. Ничего этого не было. Было другое. Может статься, что лучше. … Впечатления надо переплавлять и создавать людей заново…. Никто из его родных так ничего и не понял. Считали, что все, что он пишет, он сам пережил ...

Так считал Хемингуэй. На маленькой репродукции он в толстом вязаном свитере под горло. Он, правда, писал, о том, что было и с ним тоже. Не мог он написать «Праздник, который всегда с тобой» о каком-то другом человеке.


А что же было с нами? В этом большом городе, кого лучше описать, «нас» или «их».
Тех двух девушек в юбках, что вышли из галереи когда-то, когда «было» лето. «Было» лето, и дождь. И «была» поврежденная коленка. Поэтому одна из девушек хромала. А еще «был» художник, который ехал на джипе. Он открыл перед девушками дверь, и они почему-то сели. В высокий, как трамвай, салон. Им включили Моцарта и повезли к метро. Такое иногда происходит. Много-много обстоятельств стекаются в одно место и в одно время и случается то, что нигде никогда больше произойти «не можно и не должно». Ведь нельзя садится в незнакомые джипы, это все знают. А тут сели.
Внутри оказался художник, который рисовал летающих крокодилов. А на светофоре дверь джипа открылась и внутрь залез бандит, знакомый художника. Иногда покупал его картины. Девушек галантно вынули из машины, поставили на землю и уехали.
Тут можно эпически раздвинуть рамки рассказа, а можно все сжать, как будто встречи происходили каждые несколько минут. А на самом деле прошло лето.
В темной аудитории, на окне, сидели те 2 девушки, только юбки стали короче, потому что осень, и еще одна подруга. За окном светилась Красная площадь, кофе кончилось, через час где-то начинался фильм Феллини, а художник жил в мастерской на Тверской.
Тут можно длинно придумать то «что было бы». Или описать огромный подъезд дома в Гнездниковском переулке. Наверно, смущение девушек, их тайные знаки, если придется куда-то бежать и бутылки 10-летнего белого вина. Но тут нужны детали и мелочи, а вспоминать или придумывать их не хочется. Просто была мастерская, завешанная картинами, удивительный интерьер, огромный кальян, странные вещи на стенах и художник, как главный герой его же фильма.

Большой город – лучший город в мире, потому что ты можешь вдруг не вернуться домой. А провести ночь под потолком, между потолками, где темно, лежат подушки, одеяла, даже шкура, и теплый воздух. Утром девушки удивленно проснулись. Было так уютно и хорошо, что не хотелось «карабкаться» обратно по лестнице вниз. Но был уже почти день, и там их накормили и проводили обратно в город.

Все три девушки любили этот свой город, который дарил им придуманные истории.

трамвай в Гонолулу

Лоджии по кругу большого зала, обитые светлым шелком. В них много подушек, неяркий свет и занавески. Но хотелось танцевать. Сейчас и босиком. Потому что музыка была навеяна Кубой, а слова были русские и волшебные. Я обязательно где-нибудь достану песню про трамвай, тот который следует в Гонолулу.
Первое мнение дурацкое. Неправильное. Глупое. Не судите. Не стоит. После курса медитации он был немного, наверно, пришибленным, как и все мы. И я его не запомнила. Смутно так. Не по-настоящему. А того, кто сейчас стоял на сцене и пел – я не знала. После удивительного концерта он подержал меня за руку – и мы будто познакомились. С днем рождения.
И «когда случайно по жизни сталкиваешься с людьми творческими, с людьми яркими, с людьми сильными, то чувствуешь, что все движется так, как надо. Правда, Настя?»
Правда!

Когда было уже очень темно за несуществующими окнами, на сцене один друг рассказывал длинную поэму. Настоящую лирическую и забавную. И за каждой строкой был Вертинский. Я пришла домой и, рассматривая ночь вспоминала такие строки:

Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы?
Куда ушел Ваш китайченок Ли?
Вы, кажется, потом любили португальца?
А может быть с малайцем Вы ушли…

В последний раз я видел вас так близко,
В пролете улицы умчало Вас авто…
Мне снилось, что теперь, в притонах Сан-Францичко
Лиловый негр вам подает монто…

пустые улицы

Ночь не дотягивалась до города, в мокром асфальте отражались фонари, и казалось, что весь мир – не больше, чем дрожащий, даже не ослепительный, свет. Старо-желтый, под порывами ветра. Высотка Таганской качалась над головой, будто единственное незыблемое и понятное. 9 вечера. Старый черно-белый фильм. Солнце ушло за город, пока мы стояли на Большом Каменном мосту. И хотя мир вокруг запутался так, что корчился, нависал, окружал тебя, там, на мосту, все было очень просто. Чем первая встреча отличается от не первой. Пойдем? Конечно.

Ночи уже 5 минут. И я кружусь по Красной Площади, пустой и светлой, раскинув руки в чужой теплой куртке. эта площадь… на ней можно кружиться, как мы сейчас. Или стоять, аккуратно, на носочках, в центре и смотреть друг на друга. Очень долго. Пока луна смелеет на небе. И еще дольше. А еще - можно сесть на теплые плиты – если лето, лето, лето! И есть ананас в 4 утра… правда?
Он обнял меня, когда мне удалось вытащить нас из рук милиции, которая поймала нас со штативом. Это незаконно, вы знали? А потом, под тенью фонтана – поцеловал. Ведь так и должно было быть? А Арбат был удивительно, не по-настоящему пуст. Как нарисованный. Хотя кто нарисует пустой Арбат?

Он был очень нежен, а часы выскальзывали из пальцев.
Время - как плохой танцор, на неловких носках. Улицы перестали быть улицами. От прикосновений я немного дрожала, или это все-таки редкие капли дождя?

Еще была кофейня почти утром, -слишком светло, а обнажать нежность было слишком рано. Еще были, наверно, Мытищи и, наверно, Королев. Я вспоминала о нем, когда шла вдоль стены журфака, снова пальцами шершаво скользя вдоль. А в небе летел самолет. Мы больше не увидимся. «Спасибо»? я знаю.

сценарий длинною в жизнь

Ты кто? Ты никто. Ты то – что от тебя ожидают. Твоя заслуга в паре первых фраз и твоем образе. Остальное – не твое. Остальное – за тебя. То, чем ты должна быть для определенного человека висит домкаловым мечом и ты боишься пошевелиться. Но если Ты поднимаешь голову – другие видят лишь страшное чужое лицо, прорывающееся через любимую оболочку. Кто тебе нужен? Что ты хочешь услышать? Уходи.

Я стою на сцене, полной дешево мерцающих декораций. По обе стороны – 2 огромных ожидания. Мне бы спрыгнуть со сцены, но за ней, наверно, их бесконечно много. Не я ли создаю идеальный образ из минутной вспышки. Не я ли отмахивалась от настоящего, как от неизбежно разочаровывающего ненужного мне «чего-то». шаги были ровными, тень исчезала подо мной. Дэниал наклонился поцеловать меня. Но передо мной стоял просто… обычный человек. Мужчина. Чужой. Незнакомый. Ненужный. Музей кино закрыли, а я все помню то опустошающее удивление. Я была счастлива в свеем неведении.

А сейчас с одной стороны сцены – то, какой я быть должна, а с другой – то, в какую меня очень верят. И очень хотят. Об эти пустые декорации можно лишь спотыкаться, неловко и нелепо. И в сценарии почему-то не сказано, что лучше – честно, но, хотя это твоя правда, хотя это ты – обидит, хлестнет, ты не в счет. Или читать по ролям, напрягая голос.

Jeux d'enfants

"...чёртова Софи, игра сходу возобновилась. Счастье в чистом виде. Грубое, природное, вулканическое. Это было лучше всего. Лучше наркотиков, лучше героина, лучше чем допинг, кока, крэк, дурь, гашиш, марихуана, конопля, кислота, LSD и экстази. Лучше чем секс, филяция, групповуха, мастурбация, тантризм, камасутра, "тайская тележка". Лучше чем арахисовое масло, бананово-молочный коктель. Лучше чем трилогия Джорджа Лукаса, лучше чем все Маппет-Шоу, чем конец 2001 года, лучше чем виляющая бёдрами Мэрилин, Лара Крофт, Наоми Кэмпбэлл и лучше чем родинка Сидни Кроуфорд. Лучше чем соло Хэндрикса, чем шаги Нила Армстронга по Луне, чем хоровод вокруг ёлки, чем состояние Билла Гейтса. Лучше чем все трансы Далай-Ламы, чем все уколы тестостерона Шварценеггера, и галогеновые губы Памелы Андерсон, лучше чем Вудсток и оргазмические рэйвы, лучше глюков де Сада, Рэмбо, Мориссона и Кастанеды. Лучше чем свобода. Лучше чем Жизнь."

Fall

по несколько строк. Турция. записки. Yalniz.

Теперь я одна живу в Турции.
Такое было сложно предположить.
Я махала рукой машине со всеми родственниками, потом повернулась к улыбающимся соседям и вскинула руки – Yalniz! (одна!)
В это сложно было поверить. В то невозможно было поверить. Жить одной не смущало меня, я давно знаю что и как мне нужно. Но сейчас я не могла прийти в себя от свалившейся на голову столь резкой перемены. Лежала на песке и смотрела на цвета моря. Одна. В Турции.
Я тут же вступила в переписку с романтичным турком с побережья. Сидеть в легких сумерках и со словарем переводить его сообщения представлялось мне чертовски увлекательным, и это, наконец, погрузило меня в восхитительную независимость. В своем воображении я давно уже пожила одна во многих городах мира. Но это не касалось затерянного Эгейского побережья.
Ежевечерний волейбол прервал чей-то крик. Atesh! Огонь! Пожар! Все, происходившее следом, напоминало сериал о героях. Мужчины бросились на крик. На ведущей от поля дорожке стоял маленький мальчик с пушистыми ресницами. Рядом с ним все на секунду останавливались, брали из его рук стакан воды и бежали дальше. Я неловко поблагодарила его, едва холодная вода обожгла горло. Огонь вспыхнул на крыше дома. В клубах дыма просвечивали на солнце неровные силуэты тех мальчишек, что только что играли со мной. Я стояла под надежной тенью высокого, какого-то очень доброго на вид волейболиста. Терпеливо, на пальцах, он объяснял мне, что случилось. Он тоже из Люлебургаса. Он здесь только по выходным.
Уйти раздельно почему-то показалось странным и мы медленно двигались в сторону ворот. «я скоро опять приеду, - сказал он, - но когда будешь в Бургасе – позвони». «Ага, - сказала я, - Приезжай».
Мой удин был прекрасен. Мне оставили 7 арбузов на 7 дней. Больше я ничего не просила. Еще я нашла кофеи орехи. Надев юбку, прикрывающую колени, я на секунду застыла у задней двери. Мне нужно было пойти на торговую площадь, отдать сумку выручившей меня вчера женщине. В темноте веранды соседнего домика надевал кроссовки недавно приехавший юноша, что сегодня в первый раз играл с нами. Некоторое время я рассматривала его, а потом… - неожиданно даже для себя – поведала ему, что на площадь он меня проводит. Вместе с другом? Пожалуйста. Одной идти страшно, опасно и неприлично. Все это прозвучало так легко, логично и понятно среди окутывающей Ом темноты. Эрдам. Умут. Я, никогда не боявшаяся ходить одна, с улыбкой выразила согласие после присоединиться к ним в Chay Bahche. Темнота скрывала мои глаза.

Странно популярное кафе над морем. Кажется, сюда приходят все с побережья, и, с немалой толикой ожидания, проводят здесь вечер, пытаясь в лицах друг друга найти себе оправдание. Я помню это место немного другим, 2 года назад. Когда было уже слишком поздно для толпы, я сидела у самого крайнего стола, поджав ноги, вглядываясь в неподвижную темноту воды и говорила-говорила-говорила с единственным человеком здесь, что знал английский. Луна окрашивала наш разговор в оттенки меланхолии, и мы знали, что никто вокруг не поймет нас.

А сейчас я смеялась в ладони и не могла понять, что это я, что это я здесь. Поймав взгляд Умута, я выразила желание пойти… куда угодно. Отсюда. Умут – удивительно худой, симпатичный молодой человек, в котором есть какая-то отчаянная злость, кивнул и … исчез. А вернулся с гитарой. Мы поднимались по длинной узкой лестнице, а свет луны, густой, светящийся, тек за нами, заставляя вновь и вновь оборачиваться на ее молчаливую силу.
Их голоса, нестройно и неслышно, скрывались за музыкой. Я сидела, закинув ноги на стул, забыв обо всех условностях. Я… я была единственной девушкой здесь. Некое чувство подсказывало мне, что подобное поведение девушке неподобает. Наверно. Ведь уже ночь. А на столе, покрытом нотами, внезапно появилось… вино! Turkish sharap! Я смеялась. Меня угощали этой страной.
Опьянение было легким, почти забытым – чувство, похожее на онемение, текущее по рукам. Я не понимала и не слышала слов. «Ты что, одна здесь?» - спросил Кыванч. «Одна» , - глазами показала я.

bir soz

В турецком языке нет предлогов и приставок. Все новые слова, формы, времена образуются при помощи аффиксов (суффиксов), которые как бусинки на ниточку нанизываются к основе слова. Так, например одно слово может рассказать о том кто совершил действие, когда, где и как говорящий к этому относится. Ну, например: Ankaradaymışsınız в разговоре может означать: "Я не уверен, но кажется, Вы тогда были в Анкаре".

по несколько слов. Турция. miscommunication

Все знают про сарай –дворец и про стакан-бардак. Турецкий язык полон знакомых слов.

kulak – ухо durak – остановка bashka – другой
tahta – доска beda – опять tabak - тарелка
bok – во всех значениях совпадает с английским shit.
her - каждый huy – характер
ad – имя, название ku’vet – ванная fakir – бедный
dar – узкий, тесный maniak – сумасшедший karga – ворона
us – разум, рассудок pasta – торт Zina – прелюбодеяние
kabak – тыква; грубиян yazi’k – жалко syr – тайна
hor – низкий, презренный hoppa – легкомысленный пижон

первое....

Меня не было, наверно, слишком недолго. Последние и первые дни слились странными размывами, а Турция между ними превратилась в несколько историй, стертые ощущения и что-то – как будто удивление – что это было. Что это могло быть. Как истории из детства – эта навязанная память – я начинаю помнить эти 2 месяца лишь как свои же слова о них. Неделя растворилась в Москве. Я ничего не успела забыть. И мне нечего было открывать. Дни шли. Я болталась в них без малейшего чувства реальности и существования, пытаясь найти что-нибудь серьезнее для точки опоры, чтобы наконец двинуться вперед.



А первый день? Он превратился в несколько фотографий, из тех, о которых сложно рассказать больше, чем просто улыбнуться. Я хотела, может быть, написать очень много. И даже, может быть, напишу. Или буду улыбаться фотографиям.

my shame\my powerless

Я шла на капойэру и волновалась. Достаточно ощутимо, чтобы волноваться на тему, что я волнуюсь. Почему-то хотелось развернуться и не идти. Немножко. Я хотела и не хотела обнаружить, что все изменилось.
Только 4 знакомых лица. И эти мальчики, говорила ли я с ними когда-нибудь – вдруг - прямо сейчас – показывали мне – чего можно добиться за эти 2 месяца. И чего не добилась я. даже за эту зиму.
Он – тоже был там. Я не смогла понять – что это значит. для меня.

Лонжия привычно стиснула кожу, они крепко держали ее, я знаю. Сальто назад. Еще секунду, я сосредоточусь. И еще секунду. Почему так сложно решиться прыгнуть вверх и назад?! Я прыгнула. Раз. И упала на локти. Два. На локти. Три. Больно и неловко упала на спину. Четыре. Рука, взметнувшись, задела юношу по лицу. До плеча – стрелой – боль, когда я с размаху, с прыжка, упала на маты.
Я вскочила как можно быстрей, даже засмеялась. Даже весело прогнала их. Стыд жег кожу изнутри, стучало сердце, делая руки слабыми. Я не могла поднять головы и опустилась на колени. Стыдно. Стыдно так, что кружилась голова. Как я сама смотрю на тех, кто не может выполнить здесь акробатических основ?!
..взяла вещи и вышла в ночь. Я знала, мышцы будут болеть еще несколько дней.