рефлексии

на самом деле все очень просто.

и нет никакой особенной магии.

хотя это сильно зависит от того, кто говорит об этом.

живешь, что бы об этом ... рассказать? "единственной целью, зачем эта альпинистка так упорно лезла на вершину ... горы - было лишь добавить это в список своих достижений". я прочла все книги Паланика. до одной. Невидимки тире Уцелевший. Колыбельная. 21 век - это когда после Гете - Палланик, Набоков и Мольер. и все это - в загадочной очередности. которую продумала совсем не ты.

у магии лишь несколько вариантов. ты ее создаешь. замечаешь. придумываешь. я профессионально делаю последнее. для себя самой. для воспоминаний.

в 1950 году Уайлдер снял свой "бульвар Сансет". может быть, о том, что мы всегда готовы к крупному плану. а в 1972 Феллини создал "Рим". воссоздал Рим. попытался воссоздать Рим. несколько часов разницы. пара-тройка десятилетий. квартиры Мечтателей есть и в Москве, где-то на Белорусской. случайные ночи и прохладные утра.

а может быть, и правда у каждого из нас свои роли. в жизни других людей. очень стрго ограничено. так говорила Кара. и Муза. и мама. он смотрит. а он кормит. он, может быть, будет понимать. шаг влево шаг вправо не допустишь ни ты ни он.

а еще приходит в голову крамольная, некрасивая мысль, что, может быть, некоторые отношения... не стоят того. отпускать... обидно?жалко? или это только смутные догадки ощущений? но пусть. мне не хочется (о русская тенденция к использованию пасивноого и еще раз пасивного залога...) - не хочется что-то делать и как-то себя вести. и кофе превращается в обычный... - как мне жаль ощущений! - в обычный...теплый...с молоком. те реакции, что заставляли жителей Африки - когда-то - почи боготворить странные ароматные зерна...то, что будит эти реакции.

да ведь на самом деле все очень просто.

и нет никакой особенной магии.

улыбнуться. когда закончилось.

я подставило лицо легким теплым каплям и рассеяно спросила себя - может быть - заплакать? фонарный свет бился о мостовую, уходили в бесконечность переулки, под ногами "забытыми перчатками" мертво лежали листья. и никого. ни одного человека в самом центре города.

я раздраженно выдохнула весь воздух и пошла к широкой бессмысленной Тверской.

Петровка осталась.

странно смотреть как эта часть мой жизни некрасиво вытекла из собранных ладоней, упала, напоследок больно задев и уже почти исчезла.

кончилось. пока кончилось. это. здесь.

когда я поняла, что, может быть, уже давно бежала сюда только ради.. 2 вещей? самой себя и людей вокруг. настоящих, их, сильных, удивительных, с чем то особенным в глазах. они так же некрасиво пропадут сразу следом за осенью.

закрыть одну дверь, открыть следующую, поучал Ницше. и все вслед за ним.

почему я спросила себя, заплакать ли?

черно-белое. условности.

условность меня. бесконечная и непоколебимая. условность меня как...

а еще, все, наверно, происходит до. до первой ссоры. до первого непонимания, недопонимания, не желания понимания, взрыва скопившегося раздражения, что до этого дремал, зажатый и породимый высокими претендующими на что-то домами. за этой горячей волной уверенности собственной правоты стирается, притупляется, блекнет, все, что было ровно дол этой минуты. если вообще что-то было и есть до этой минуты. а так как сейчас не за что бороться, легче, не лучше, но легче, понятней, говорят, сильнее, пройти. мимо. в следующую условность.

а может быть, все не об этом. а о том, как меня пустила маленькая, из Алисы-в-стране-чудес дверца, в большой, очень светлый, очень пустой дом композиторов. помню время своих условностей и условности своего времени. глаза Лизы блестели. они были прямо передо мной, и им было 19.

все остальное страшно и тошно проносилось, когда я смотрела на властный рассвет. шампанское светилось в бокалах. все было очень быстро, очень громко, очень вызывающе, очень неосознанно, нет, не так. осознанного не хотелось. были люди. и еще шампанское. и еще бокалы. нас лихорадило.

а потом... потом была тоже условная чернота ночи большого города.

"...очертаний не было; как снятое с вешалки легкое женское платье, город сиял, переливался, падал чудесными складками, но не держался ни на чем, а повисал, ослабевший, словно бесплотный, в голубом осеннем воздухе..."

я бы наверно не приняла бы альтернативный вопрос Степану из романа Булгакова. но меня кружило так, что пол, полы, казалось встали вокруг меня, на отвратительные дыбы.

about careness and fitness

I don’t care about my sleeping accommodation, this my round bed. I sleep there a little, for just a several hours, and enter in such a state to fall in sleep fast, painless and smooth. There is a sleep culture and the cult of the bed. I guess. Not by myself ive got a black silk. I guess.

I don’t care about my apartment. I enter in night. I am not cozy over there. May be I used to love it when it was empty and resonant, there were floor and walls and me. May be.

I don’t care about myself. I spend there not much time. I guess. I don’t feel. I don’t fit to the life around. I realized a wish, new one, to come home, to lay down, to sleep, more then hours, many hours, and then to open my eyes and see…?

Suitability. Habit. Understanding. Rules.

And… nothing is the guarantee of the quality.

Я проклинаю самомненье,

Которым ум наш обуян,

И проклинаю мир явлений,

Обманчивых, как слой румян.

И обольщенье семьянина.

Детей, хозяйство и жену,

И наши сны, наполовину

Неисполнимые, кляну.

Кляну Маммона, власть наживы,

Растлившей в мире все кругом,

Кляну святой любви, порывы

И опьянение вином.

Я шлю проклятие надежде,

Переполняющей сердца...

autumn bells

... но когда
осенние колокола
начинают звонить
и становится ясно
она - не придет

и тогда остается уйти
поет над городом медь
капли колокольного звона
как тяжелые капли дождя
падают
доннн
и еще погодя и еще
на голову

и она пригибается ниже
ближе к скудной земле
на которой трепещут и бьются по ветру
листья,оторванные от веток
их два и три и великое множество
они словно ... старые руки...
такие же ... сморщенные... заскорузлые...
нельзя же на них наступать

осторожны шаги твои грузные
ты идешь не по листьям, а около, около
пока не затихнет вдали
грозный звук далекого колокола
и тогда лишь поднимешь голову
чтобы увидеть вдруг
впереди, позади и вокруг...

молча люди идут по дороге
сутулы их плечи, внимательны лица,
молча люди идут по дороге
в такой необычной тревоге
не наступить бы на листья ...

coco

вчера мне подарили кокос. "плод кокосовой пальмы", по нехитрому определению словаря Б. и Е. кокос лежал у емня в сумке все часы турецкого, поглядывая на меня мохнатым боком. а теперь он лежит у меня на полу. посередине комнаты ровно. я обхожу его на носочках.

еще мне подарили 6 сникерсов.
самую северную в мире лиственницу.
газету про кубок кремля.
и много много маленьких шоколадных конфет.

а осень подарила холод и дождь.

Висконти начался и кончился, а мы все сидели за просторным столом темного дерева. вокруг шумел суши-бар, лица были нечеткими, а таганская площадь за окном отражала небо. мы меряем время часами. потому что наступала ночь. мы меняли палочки и меняли споры. близость. Шекспир в оригинале, не тронутый Лодзинским и Пастернаком, 18 век, 18 век и еще немного 18 века. зеленый чай и черный чай. урок английского.

сжимал мою руку, я не решалась вырвать... смотрела в сторону, наверно, улыбалась. сжимал мою руку, кричал мне вслед, стоял где-то далеко, в пустом холле, когда все зрители ушли, и воцаряется режиссер. сжимал мою руку. пальцы. вдруг.

удивительный проект Philippe Halsman'а

пустыня утра

Не смогла понять, даже осознать полностью странное чуство пустоты, котрое окутало это утро. оно пришло ночью, гладило мои волосы, держало руки и что-то шептало. я проснулась и долго-долго варила кофе. было очень холодно. я подержала в руках томик Гете. робко взглянула на Ремарка и... заснула. мучительно так, осознанно. никак не могла выбраться из вязкой пелены. и перед глазами мелькал сон, яркий, я и не я, слайды-картинки, шум плохо пленки, ненужных решений. после тренировки. сидела и ждала. ждала очень, горько, смотрела на руки, ждала, отворачивалась от слов и предложений. и наконец заплакала. она или я. что-то не приходило. что-то не могло прийти? что?

... бывают такие мгновения, когда все становится чудовищным, бездонно-глубоким, когда, кажется, так страшно жить и еще страшнее умереть. ... и мчишься по ночному городу, сквозь слезы глядя на огни и ловя в них дивное удивительное воспоминание счастья... улицы, ставшие широкие, как черные блестящие моря... бессмысленная нежность - печальная теплота, оставшаяся там, где очень мимолетно скользнула когда-то любовь... ложь, какую мы, словно запах духов, влачим за собой...

и еще и еще... Набоков... "Машенька"...

"ты любимая жизнь"

Марлен сидела со Штернбергом в венецианском “Лидо” за обедом, когда к их столу подошел незнакомый мужчина.
– Господин фон Штернберг? Милостивая госпожа?
И хотя Дитрих вообще не любила, когда с ней заговаривали незнакомые люди, ее очаровал его глубокий, выразительный голос. Она оценила тонкие черты его лица, чувственный рот и глаза хищной птицы, взгляд которых смягчился, когда он отдал ей поклон.
– Позвольте представиться. Эрих Мария Ремарк.
Дитрих протянула ему руку, которую он учтиво поцеловал. Фон Штернберг жестом велел официанту принести еще один стул и предложил:
– Не присядете ли к нам?
– Благодарю. Если милостивая госпожа не возражает.
В восторге от его безупречных манер Дитрих слегка улыбнулась и кивком головы предложила ему садиться.
– Вы выглядите слишком молодым для того, чтобы написать одну из самых великих книг нашего времени, – проговорила она, не спуская с него глаз.
– Может быть, я написал ее всего лишь для того, чтобы однажды услышать, как вы произнесете эти слова своим волшебным голосом, – щелкнув золотой зажигалкой, он поднес ей огня; она прикрыла язычок пламени в его загорелой руке кистями своих тонких белых рук, глубоко втянула сигаретный дым и кончиком языка сбросила с нижней губы крошку табака...
Фон Штернберг, гениальный постановщик, тихо удалился. Он сразу распознал любовь с первого взгляда.

это была их первая встреча, в сентябре 1930. потом они встретились лишь через 5 лет,в Зальцбурге, и еще через 2 года, когда обоих пути привели в Лидо, в Венецию, когда кончалось лето и начиналась осень, началась их ... связь? их ... отношения? их... любовь? в ноябре появились письма.

Их отношения, с виду такие естественные и легкие, складывались непросто. И завершались они драмой, которая нашла отражение в их переписке, в самых прекрасных, самых страстных и самых печальных любовных письмах. В итоге перед нами последняя великая история любви в ХХ веке, грандиозная иллюзия, полная лжи и самообмана, но освещенная изнутри бенгальским огнем образов Ремарка, который никогда не был писателем в большей мере, нежели в этих интимных письмах к своей холодной возлюбленной.

вплоть до сентября, когда Ремарк умирает в клинике в Локарно, а Марлен посылает свою последнюю телеграмму.

его письма удивительны. а все ее письма были сожжены, уничтожены женой Ремарка Поллет. и от этого пусто и тревожно, слова Ремарка висят в воздухе. лиш несколько коротких записок осталось, как доказательство чувства Марлен:

" tried to reach u all afternoon and evening wishu happy birthday only becouse i love u i wont tell uthat i wishu were here in this forsaken town/ Puma".

sag mir dab du mich liebst

...Вообще-то мы никогда не были по-настоящему счастливы; часто мы бывали почти счастливы, но так, как сейчас, никогда. Согласись, – это так. Иногда это было с нами, иногда это было с другими, иногда одно с другим смешивалось, – но самого счастья в его полноте не было. Такого, чтобы не представить себе еще большего; все было словно пригашено, как и сейчас. Ты вдумайся – только будучи вместе, мы его обретаем.
Пылкая моя, – сегодня ночью я достал из погреба в скале самую лучшую бутылку “Штайнбергер кабинет” урожая 1911 года, из прусских казенных имений, элитное вино из отборного предзимнего винограда. С ней и с собаками я спустился к озеру, взбаламученному и вспенившемуся; ... Орион замерцал, как брошь девы Марии, и бутылка, описав дугу, полетела сквозь ночь в воду в виде приношения богам за то, что за несколько лет до этого они в этот день подарили мне тебя.
... может быть, она через много-много лет, когда рты наши давно забьются темной землей, попадется в бредень рыбака, который с удивлением вытащит ее, поглядит на старую сургучную печать и сунет в боковой карман своей штормовки. А вечером, у себя дома, когда минестра уже съедена и на каменном столе у кипарисов появятся хлеб и козий сыр, он не торопясь поднимется, сходит за своим инструментом и собьет печать с бутылки, зажав ее между коленями. И вдруг ощутит аромат – золотисто-желтое вино начнет лучиться и благоухать, оно запахнет осенью, пышной осенью рейнских равнин, грецкими орехами и солнцем, жизнью, нашей жизнью, любимая, это наши годы воспрянут, это наша давно прожитая жизнь снова явится на свет в этот предвечерний час, ее дуновение, ее эхо – а незнакомый нам рыбак ничего не будет знать о том, что с такой нежностью коснулось его, он лишь переведет дыхание и помолчит, и выпьет...
Но поздним вечером, когда стемнеет, когда рыбак давно уснет, из ночи словно две темные стрелы вылетят две бабочки, два темных ночных павлиньих глаза – говорят, будто в них живут души давно умерших людей, испытавших когда-то счастье; они подлетят совсем близко, и всю ночь их будет не оторвать от края стакана, со дна которого еще струится запах вина, всю ночь их тела будут подрагивать, и только утром они поднимутся и быстро улетят прочь; а рыбак, стоящий со своей снастью в дверях, с удивлением будет смотреть им вслед – ему никогда прежде не приходилось видеть в здешних местах таких бабочек...

Эрих Мария Ремарк из Порто Ронко (после 24.12.1937)
Марлен Дитрих в Беверли Хиллз, отель “Беверли Вайлшир”.
(Штамп на бумаге: “Эрих Мария Ремарк”, слева)

7 октября. Фей.

Я безумно боюсь золотистого плена
Ваших медно-змеиных волос,
Я влюблен в Ваше тонкое имя "Ирена"
И в следы Ваших слез, Ваших слез...

Я влюблен в Ваши гордые польские руки,
В это кровь голубых королей,
В эту бледность лица, до восторга, до муки Обожженного песней моей.

Разве можно забыть эти детские плечи,
Этот горький, заплаканный рот,
И акцент Вашей польской изысканной речи,
И ресниц утомленных полет?

А крылатые брови? А лоб Беатриче?
А весна в повороте лица?..
О, как трудно любить в этом мире приличий,
О, как больно любить без конца!

И бледнеть, и терпеть, и не сметь увлекаться,
И, зажав свое сердце в руке,
Осторожно уйти, навсегда отказаться
И еще улыбаться в тоске.

Не могу, не хочу, наконец - не желаю!
И, приветствуя радостный плен,
Я со сцены Вам сердце, как мячик, бросаю.
Ну, ловите, принцесса Ирен!

name? Charlie Chaplin. profession? cinema's first genius

Чаплин. в жизни он был Чарльз. с такой вот -з- на конце, которая немного удивляет при первых титрах. ведь он Чарли. шляпа, усы, трость и походка. и что-то еще.

я влюбилась в этого персонажа.

американский юмор, давящий поочередно на 2 педали - смех и слезы, смешно и трогательно - так и остался пленником гения Чаплина. и не вырос выше него. в нем заключено все, альфа тире омега.

потолок теряется в темноте, и дверь и окна где-то наверху. огромная кинопроэкторская. удивительный мир совсем рядом, куда мы случайно приходим по четвергам. и сегодня в темноту, на этот покрытый серым пол, на котором легко сидеть, подобрав ноги перед фильмом 1916 года. а сегодня, сейчас, Чаплин ворвался, спрыгнул с несовершенного черно-белого экрана, прошелся, расставив носки больших ботинок по узкой горной заснеженной тропке к моему стулу, на который я забралась с ногами, отразился от лица Балдицина, что оперевшись на колени улыбался самому Чаплину, и танцевал вальс, и...

глаза его густо подведены. он вежливо приподнял котелок.

overhear

... - я часто думаю, что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.

- по-моему было бы то же самое, - философски ответил Боб Тидбол. - Дело не в дороге, которую мы выбираем,- то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу....

групповой портрет

мне везет на людей,
но не везет на мужчин.
я натыкаюсь на один и тот же тип, один и тот же раз за разом.
приходит одуряющее подозрение, что все мужчины такие.

женщина - самое беспомощное из земных созданий, грациозная, как лань, но без ее быстроты, прекрасная, как птица, но без ее крыльев, полная сладости, как медоносная пчела, но без ее... лучше бросим метафоры...

О'Генри 1893

черное золото

Хасан встретил меня у лифта, он сиял, он почти оторвался от серого пола, он обнял меня как в самые острые приступы нежности:
- Поздравляю! – и вытащил из-за спины цветок. Розу.
Я улыбнулась розе. Мне стало нехорошо.
- Поздравляю с новой работой! – он уважительно хлопнул меня по плечу. Так умеет делать только он и это так чертовски трудно заслужить, а тут…
Мама сидела на кухне и ждала меня. Сегодня весь день, с резкогодурацкогонеожиданного звонка, которым меня бескомпромиссно пригласили на собеседование, все меня ждут. В смысле мама, Хасан, и радеющие.
- Ты была на собеседовании в короткой юбке! – восхитилась мама.

Я села на кончик стула и вперила взгляд в эту самую короткую юбку.

- Моя дочь работает в лучшей нефтяной компании в мире!
- Это удивительный шанс!
- Мне больше не надо будет работать!
- В 18 лет прийти к такому! Я в твои годы…!
- Мы так любим тебя, дочка!

Оттого, что я не моргала, сильно заболели глаза. Но… я взмахнула руками, доказываю свою мысль. Но… я врезалась в требующее-жадно-счастливые взгляды. Но…
Я не хочу.

Меня не приняли всерьез. Просто прошли мимо и хлопнули дверью. На этой кухне не важно, кто ты, но – чертовски – кем ты кажешься. И еще – деньги видимо обгоняют секс в примитивной двойной иерархии.

dall'altro mondo

Удивительно и странно, почти не по-настоящему, почти красивая придумка… что где-то есть Судан. Жаркий и страшный. И где-то в этой стране, далеко, в другом мире, он пишет мне письмо. Такое смешное и теплое. И вспоминает меня, на red square by night, когда ночь и что-то, наверно, мгновенное чувство, только обрушились на нас, me dancing in circles… Часто, случайно вспоминая, что угодно, где угодно – я не властна над мыслями, волна проносится по спине, а по рукам –холодок. Я вспоминаю в переполненных вагонах и с книжкой на коленях, на лекции и в уличном кафе. Я вспоминаю, удивляюсь, улыбаюсь и сержусь. На себя. За воспоминания. А где-то, почему-то в Судане, кто-то got the strong feeling of my touch and smell...

Когда-то я писала «Наша память странно избирательна» и даже посвятила этому целый этюд.

И Эрика оказалась неожиданно моим рассказом. А не книгой из магазина, которую хочется найти и купить. Эрика – особенная героиня.

Была еще бесконечная череда книжных магазинов. Любимых и знакомых, до почти каждого корешка. Полки над головой, ряды и лабиринты, развалы на Новом Арбате и букинистический подвал на Тверской. Пока около Берковского у меня не охватила слабость. Я опиралась на полку, как на единственное спасение и говорила по-турецки с философом-юристом. Не назначайте свидания в книжных магазинах.
Потом была температура, высокая и раздражающая. Слабость и тяжесть одновременно. Очень холодная ночь. Чтобы на следующее утро встать и понять, что осень продолжается.

любезно показать

Когда-то Муза Лорки, посмотрев Мечтателей, поблагодарила Бертоллучи за то, что он любезно показал ей ее жизнь. Со стороны, в Париже, в 60-х, но ей понравилось.

А Феллини сегодня показал мне молодого Марчелло Мастрояни. В той жизни, что далеко не дольче, но почему-то такою кажется и известна за пределами и Рима, что так Феллини любил, да и всей Италии. И все часа два с половиной, в прохладном зале, мне не хотелось смотреть фильм до конца. Марчелло был, как будто мной, с опечатками и ремарками. «… я ненавижу покой. Покой коварен и обманчив. Мне кажется, за ним скрывается ад». И поэтому он мечется, смеется, целует губы и руки, оказывается черт знает где с черт знает кем, грязно и хрипло кричит ночью на мостовой в ссоре, которая никогда не должна быть увидена, но которая существует, встречает рассветы и не спит по ночам, не понимает значений понятий, признается в этом и чувствует смутное «не то» и смятение.

Я слишком серьезна для дилетанта и недостаточно серьезна для профессионала.

Феллини, 1960