после Апокалепсиса

Иногда мне безумно стыдно за то, что я человек.

Лорка и я

Утром зеленым
быть только сердцем влюбленным.

Вечером спелым
стать соловьиным звоном.

(Душа, ты любовью согрета.
Любовь - апельсинного цвета.)

Остаться утренней ранью -
собою, сердцем влюбленным.

Под вечер - певчей гортанью
звенеть, соловьиным звоном.

Душа, ты любовью согрета!
Любовь - апельсинного цвета!

из случайного...
Мы встретились после тренировки, моей, его, где-то в метро, где-то на перекрестках, на полчаса в случайных кафе, на час здесь, почти ночью...
- Простите пожалуйста, я тут просто... наблюдал за вами...я хотел... Вы правда так любите друг друга? Правда такая любовь? я просто...
Я засмеялась и спрятала лицо в любимое плечо. Рафаэль посмотрел на неведомого хорошего такого прохожего:
- Да

...Моя зимняя эйфория...

11 февраля в 60х

я не знаю, где это можно найти, и где это можно найти для меня. это запись концерта The Beatles, первого концерта The Beatles в Америке, шоу, которое потрясло, перевернуло rockнуло Новый Свет и не остаивло ему шанса. концерт в Washington D.C. в 1964 . черно-белая, немного дрожаящая запись, какие-то интервью, фотографии, съемки, из окон, из-за спин, с крыш, лиц, выступлений, сна, шагов, смеха, поклонниц....

их песни. и они.

сегодня была удивительная ночь.

урок честности

почему именно сейчас так остро и нежно пришло это чувство? почему именно после этой встречи, такой чертовски важной, после очень длинных дней сплетения ощущений - от какой-то смутной боли, страха, равнодушия, едва ли не презрения - до спокойствия, легкости, удивления, тепла и... чего-то неуловимо нового к человеку, может быть, это зовется близостью.
или как-нибудь по-другому. я боюсь (это будет честнее всего) признаться в чувствах не только кому бы то ни было, но в первую очередь себе.
сеанс задержали на целый час, да? и Мексика была яркой, завораживающей, сильной, синими стенами и красными дверьми, атриумами, небом, ветром, красками...
я не могу подобрать ни одного привычного эвфимизма. мне так хорошо с ним, что ни одна дикая инверсия все равно меня не выразит.

как... плохо...
когда мерзнут пальцы...
нагромаждения слов, еще и еще, и ускользающий за ними смысл, будто...
возвращаться домой.
и крики до 3 часов ночи.

наверное, можно во всем пообвинять зиму.

Swift works

Я пришла домой и первым делом открыла Теорию Эволюции Дарвина. Но по строчкам я скользила рассеяно, и потом мне снился сам Дарвин, потрясавший кулаками и открывающий в какой-то слепой ярости – ко мне? – рот, но звуков не было, и сцена, скорее, раздражала. Я проснулась через 20 минут и вспомнила совсем другое:

После его (Гулливера) объяснений лошади поднимали глаза к небу: «… Вы являетесь особенной породой животных, наделенных крохотной частицей разума»

Я не стала углубляться в воспоминания о Гете и схожих мыслей всего этого «мыслящего» человечества. Свифт – был тем, кто в малейшей мере мог ответить хоть что-нибудь на мои ощущения. Свифт резок. Холоден. Отрезвляющ. Ему неудобно признаться в своей сентиментальности. И четвертая часть «Путешествий» успокоила меня. Наверно. Ведь и сам Свифт испытывал инстинктивное желание в собственной жизни откреститься от йеху и ничем не выдавать своих человеческих слабостей. Но он - человек, и ничто человеческое... Отсюда этот крик души: Я беспомощен, как слон

рефлексии. перед глазами и сознанием

Долго не можется заснуть, не хочется, не желается, не стремится, не получается, да что угодно, но идти в постель со своими мыслями, чувствами, воспоминания, рефлексиями, а что хуже – рассуждениями, цинизмом и чем-то еще, что мешалось сегодня перед глазами и сознанием.

Я ничего не понимаю. Более того, чем дальше, тем меньше и меньше я понимаю, что происходит, да и зачем происходит. На то, что казалось мне таким важным, сейчас хочется пожать плечами, но я не знаю, работает ли это правило наоборот. Я не понимаю совсем. Мне хочется прижаться к стене, а еще лучше, закрыться руками. Пытаясь не допустить, заглушить несколько чувств или ощущений, я случайно криво душу все, но, наверно, просто на улице очень холодно, и очень больно, но только телу. Иногда я с удивлением осознаю собственную неприспособленность к жизни.

А может, это просто нежелание что-то знать, о том, что окружает меня здесь и сейчас, и это вылилось в странную любовь к ретро, черно-белым фильмам, полустертым книгам, тем векам и годам, которым нет, возможно, четких доказательств, или к песням, мелодиям, клипам, когда..все было по-другому?
Нет, но в 30-х об этом легче не думать.

Но недавно я набрала себе новостных газет, тех, что читала раньше каждый день и много раз в день. Стояла на балюстраде, пила кофе, встречала вечер и выдирала страницы. А другим утром Фей свернулась на диване, а я сидела на полу, опять с кофе, и читала что-то вслух.

Стеенворд, 1914

Раньше время казалось мне так дорого, что я не мог позволить себе ни минуты провести праздно. В голове бурлили сюжеты, и меня преследовало страстное желание немедленно записать их. Так много хотелось узнать, столько увидеть, не упустить ни одно из множества впечатлений. Годы шли и времени постоянно не хватало. Чувство ответственности не покидало меня никогда. Ответственности за что? Ну, вероятно за себя и за данные мне способности, рождая желание максимально использовать их и себя.
И вот, здесь, я был свободен. Я наслаждался абсолютной, ничем не ограниченной свободой. В ощущении это было что-то чувственное, почти сладострастное. Не знаю, есть ли в английском языке эквивалент слова hebetude (прострация), и если есть, то именно это состояние приносит мне глубочайшее наслаждение

Сомерсет Моэм

"by his own write"

Тот вечер вспоминается в телефонных разговорах и сообщениях, очень полных и четких…
Ранним утром: - Я заболела, Насть.. я переезжаю во второй офис, буду там, сейчас пришлю тебе адрес, приезжай уже туда, нет, - смех – не надо апельсинов…
Перед тренировкой, на улице, ставшей океаном: - я же была у ученицы, не могла ответить, да, 2 с половиной часа, она поила меня кофе, привезла мне сувенир из Франции, так приятно…да, я иду на тренировку… потом я только громко вскрикнула в трубку.
- Инна, слушай, мне неудобно, но… я сейчас вернусь к тебе, ты еще не ушла? Уже собираешься? Дело в том… я мокрая с головы до ног, буквально, куртка, брюки, всё…да, иду…что? У тебя в офисе есть душ?...
И потом я отправила сообщение: «какая к чертям тренировка, Рафаэль, ..влажные волосы, чай с яблоком и корицей, французский рэп и пицца»…

Я была дома после 11: «Фей? Выходи, пошли гулять под дождем…»

утро субботы

солнце так неистово пылало за окном, что комната растворялась в ней, исчезало ненужное, а значит, почти все. я смотрела на ненастоящие остатки моей комнаты с коридора. затвравшись с ногами на низкий стул. турецкие кнги, учебники, тетрадки, бумаги везде, по всему столу, полу и даже стенам. и с самого раннего утра, тогда еще не встало это солнце, меня не интересует ничто другое. и так будет еще несколько часов здесь и несколько часов в лингвистическом центре. я включила турецкое радио, где, наверно, переводили интервью с высокопоставленными европейцами. что говорили они, я понимала, что говорили по-турецки - нет. эти субботние декорации - большой и важный кусочек-пазл мною (мною?) задуманной мозаики, аккуратно выложенной, как на полу в бессмысленном дворце миллионера гражданина-Кейна

Скотт и Хемингуэй

состовляющие: ночь, лист бумаги, ручка, бутылка виски и порядочное количество апельсинов. выжимаете апельсины, доливаете виски.
время: бутылка закончилась, рассказ готов.

up in the world

Мир состоит из обрывком и кусочков, десятилетий, веков и ночей. Свои названия. Своя история, судьба и трагедия. Они превратились в слова на лекциях тем, кто уже едва знает, едва помнит, едва понимает. Да и можно ли, понять войти в какой-то мир полностью. Без остатка, ощутить себя там, почувствовать. Жить.
Я узнала об этих 2 мирах от разных людей. Гениальных и увлеченных. Эти 2 мира острыми когтями зацепились за мое воображение, мое понимание, меня. Мне хотелось жить…

Испания XVII век. Барокко. Век барокко. Жемчужина…неправильной формы. Самая смена эпохи. Когда менялось представление обо всем. И особенно, о смерти. Эта темная сила неожиданно становится притягательной. Манящей. Сексуальной. Она не поучительна и не страшна, нет. И все вокруг тебя есть парадокс, есть вопрос, сомнение, эстетика цинизма, нет ни одной прямой линии. Не порядок, откуда?! - правит миром.
Мне хотелось жить там и не требовать героев. Ощущать гранит легче и нежнее бархата. Чтобы фетишем моим, неразлучным и мощным, было зеркало. Пусть будет красота без пользы и не будет сюжета. Мне хотелось позволить, все таки позволить Гонгоро увести себя в его эстетическую утопию, мир неправильный, странный, но много лучший, чем тот, что есть у всех. Видеть и чувствовать… одиночествА, воду, рассыпающуюся как разбитое стекло, таинства и сумасшествия…и … подниматься, бежать, не понимать, сходить с ума… по той лестнице, что построил Да-Винчи, где человек, который спускается и который поднимается, видят друг друга. Но никогда не встретятся.

Америка. Майские демонстрации 1919ого. И до 29 года. 10 лет. Целый век. Век джаза. Это странное слово. Ведь раньше это звукоподражание пыталось выразить состояние нервной взвинченности, энергии. Настроение, эротический танец, да и просто секс. И джаз «пришелся ко двору». Пьяный век, пьяный каждую короткую ночь. Самое необузданное поколение в истории Америки. Помешательство, безумная карнавальная пляска. Как и всем, молодое вино заменило бы мне молодую кровь. Такое, как и улыбку Гэтсби, встретишь «4-5 раз в жизни». настоящая оргия в поисках… нет, мы не были идеальным потерянным поколением. И это не столько душевное опустошение, сколько духовных поиск в эпоху этого опустошения. Точно также иногда я чувствую себя обманутой, заранее, и ищу наощуп. Одновременно нужно было держать в сознании две противоположенные идеи оставлять для себя возможность действовать. Бурная юность, пьяная молодость, но … «мы» так и не двинулись с места. «Кто-то где-то грубо просчитался, и самой дорогостоящей оргии в истории пришел конец».

что-то из 20х

...В 1920 году Хейвуд Браун заявил, что все эти разговоры про молодежь сплошная чепуха, что молодые люди, как прежде, сначала выясняют все дела с родителями будущих невест, а уж потом решаются своих невест поцеловать. Но прошло совсем немного лет, и те, кому было чуть за двадцать пять, поняли, что пора переучиваться.

Попробую восстановить последовательность сделанных ими для себя открытий, назвав с десяток книг, созданных в те годы для читателей, разнообразных по своему психологическому складу. Сперва выяснилось, что жизнь Дон Жуана весьма интересна ("Юрген", 1919); затем мы узнали, что в окружающей нас жизни огромную роль играет секс, о чем мы и не догадывались ("Уайнсбург, Огайо", 1919), что подростки чрезвычайно влюбчивы ("По ту сторону рая", 1920), что наш язык таит в себе массу забытых слов англосаксонского происхождения ("Улисс", 1921), что и старики не всегда могут противиться неожиданным искушениям ("Цитерея", 1922), что девушек, которых соблазняют, не всегда ждет гибель ("Пылающая юность", 1922), что даже насилие нередко оказывается благом ("Шейх", 1922), что красивые английские леди часто склонны к разврату ("Зеленая шляпа", 1924), а точнее, посвящают разврату большую часть своего времени ("Водоворот", 1926), и очень хорошо делают ("Любовник леди Чаттерлей", 1928), и что, наконец, бывают противоестественные отклонения ("Бездна одиночества", 1928, и "Содом и Гоморра", 1929)...

Эта самоотверженная попытка ухватить за хвост романтику все-таки была в духе Века Джаза.

Фрэнсис Фицджеральд "Конец Века Джаза", 1931

ни осознать ни выкинуть из головы

- у тебя было такое странное лицо, когда ты вышел с тренировки и увидел меня в холле
- я скучал по тебе. я очень хотел подойти к тебе, обнять тебя и поцеловать тебя. но я видел и знал, что ты оттолкнешь меня.

я не смогла возразить. все, встреченные нами на пути - оставляют в нас свой обличительный, безупречный, иногда слишком серьезный след, отметину, что-то неуловимое, но почему-то определяющее. штампы, програмирования, понимания причиняют боль тому что ты чувствуешь и что ты хочешь чувствовать, делаешь и хочешь делать...

у моих снов появилась одна постоянная навязчивая декорация. она не спрашивает, что и зачем мне снится и даже - снится ли. она просто приходит в своей изящной простоте одной комнаты, всегда приглушенной и пустой. мне кажется, в ней можно сойти с ума или быть безупречно счастливой. или не думать вообще ни о чем, встречать утра, спутанные с вечерами, не думать о времени, лежать на окне, целовать, говорить...

армстронг и капоэйра...

и как на всем, со своими огромными мирами, хватает места...