дырка в ауре

Когда очень долго не спишь – кожа становится очень тонкой, очень ранимой, она как состаренная бумага, чуть желтая, чуть розоватая. У меня впервые была истерика, в ночные часы, в голос, задыхаясь. Моя вечная отстраненная я сидела на шкафу и удивленно пялилась на меня. Кинула в меня какой-то коробкой. Я ненавидела ее, самое себя, то, что теперь окружало меня…
И то, что будет
Менять место себя – ничего не значит. Ты тащишь себя за собой в дорожной сумке. Ничего не изменится.
Где я живу теперь? Как мне страшно, что однажды я проснусь и пойму, что устроила свою жизнь по роли и подобию.
Как обидно, что Хасан, добрый, незлобный человек, каким он был, каким он должен быть, так много лет живет с нами.
На каких ошибках построено все это жалкое существование.

Дар

В романе Дар, - шедевре, центральном русскоязычном романе Набокова, в романе, где "язык его доходит до совершенства, а порой и превосходит его", я тону как в болоте. под этим его небом цвета простокваши, слепым солнцем, этой невозможностью жить на глазах у совершенно чужих вещей... по его же словам, я лишь не могу пробиться через вялую изнанку вещей, обращенную ко мне...

last night over there

В пол пятого утра я вытащила кусок стекла из своей ноги и села на пол. Половина моей комнаты вроде – именно вроде – аккуратно была разложена по коробкам, грудам и стопкам. Все было ясно, аккуратно, без лишних, ненужных и нужных вещей. Другая половина комнаты – был хаос. Раскидано и разметено, так, что к пальцам подступало отчаяние и безразличие. Это был идеальный разгром, совершенная идея беспорядка, в котором я чувствовала себя как в самом защищенном месте планеты.

Это была не только моя комната. Это была моя жизнь. Моя голова. Мое сердце.

Я ничего не могла (не могу) сделать с этим. Я сняла картин со стен. Купленный на Арбате, в ЦДХ, подаренные, нарисованные прямо при мне…я уложила их у стены. Я чувствовала облегчение, хотя все сборы казались призрачными. Я чувствовала такое облегчение, что хотелось кричать. Я не могла заснуть. Мне хотелось большего.

на пути

Это не тот пояс, которым я буду гордиться. Пояс каждого – это он в роде.
4 дня тренировок, по 6 часов в день, 3 мастера из Бразилии, человек 300 со всей России, пара часов сна каждую ночь, португальские песни, португальские песни, португальские песни.
Но капоэйры не получилось. Ее слабый дух витал вокруг Бахао и терялся в задних рядах белых форм. Она всегда была чуть впереди тебя, позволяя тебе ощущать лишь остатки невольного разочарования. Каждую секунду казалось, что сейчас, сейчас, будет что-нибудь еще, сильнее, правдивее. Но капойэра терялась среди этих случайных людей. Этот спорт идет по миру напрасными шагами. Учите язык, говорили нам. Побывайте в Бразилии. Но что тогда они, что мы делаем здесь, в какую игру мы играем, в какой танец танцуем, что это есть, кроме как русской пародии, и есть ли где-нибудь настоящее.

Батизада. Мастера устали. Слишком много человек стремились к новому чувству само-гордости. С каждым нужно было выйти, сыграть, показать, доказать, выиграть. Это как крещение. Где духовное лицо в длинной сутане - один, а их – слишком много, чтобы запомнить, а тем более, дать имя.

Коричневый пояс – единственный в России, - у ангольца.

Первые уроки португальского. Я еду в Бразилию.

не собирая чемоданов

...иногда я не могу себя застать. у меня ощущение, что меня здесь нет...

немножко долго. немножко много моих тропинок на асфальте и мест, где я сижу поджав ноги. я уезжаю на 4 дня. а когда ты понимаешь, что это значит для меня, тогда я не могу не вернуться.

наступит день. и я не захочу. не смогу. вернуться. ты поймешь. это не будет ни концом ни началом.

Песня, сочиненная и петая мне, сидя на баллюстраде, по гитару, глядя в только что исчерканный листочек, когда я на минутку убежала с итальянского, чтобы сказать, что я вовсе не иду сегодня на тренировку.
слова не в напев - чуть голо и вяло. но если знать, что на семинар-батизаду этот человек берет форму, гитару и кишасу, то знаешь и то, что услышишь и эту песню и, - очень может быть, - таки Босоногого Монаха, что распевали английские менестрели во времена Ричарда...

Мы повстречались с тобой как-то очень внезапно.
Помню, в тот день Солнца луч золотил провода.
Помню, была ты в каком-то немыслимом платье,
Я же – в долгах и в бегах. Впрочем, как и всегда.

Мы перекинулись парой обычнейших шуток,
А расставались под жёлтой, как масло, Луной.
Ты словно Фрейя была, ну а я – будто Будда.
И ты убежала куда-то оленьей тропой.

Стал я с тех пор будто вечным огнём опалённый,
И потерял с этих пор радость, сон и покой.
Солнце меняет Луну. Я хожу окрылённый
Мыслью, что снова когда-то увижусь с тобой.

Так и брожу я везде, где твой след вдруг замечу,
Сплю я в степи, убаюкан полярной звездой.
Ведь пропустить не могу эту важную встречу
Где-то, куда забреду я оленьей тропой.

hands_grief

КПД меня вяло волочится вслед за мной. вечером я ложусь на 5 минут и засыпаю до утра. утром раздраженно и зло я понимаю, что солнце уже встало, что небо уже светлое, что я снова не могла вылезти из глубокой ямы своего безразличного сна. у меня болит голова и коленки. я жду жара или лихорадки, а кутаюсь ознобом. от усталости болят плечи, но я не делаю и половины того, что успевала раньше. я вспоминаю легкий - чуть над землей - сон в поле летом, сон в гамаке на берегу океана, сон в обьятиях, - но это все как на другой маленькой планете, на свет которой я иногда смотрю по вечерам, когда возвращаюсь с тренировки. но и на тренировку сегодня я знаю я не пойду. шкурки от апельсина и чай с имбирем. я пытаюсь перевести поэму Леопарди, но он даже не смотрит на меня с вышины своего 19 века.

мы с ним по-разному воспринимаем эти моменты в наших жизнях по разную сторону дней. он говорит, что его семья будет другой. я говорю, что у меня не будет семьи.

вниз по Тверской рекламные плакаты на Красной Площади кажутся больше самого Кремля. мой город потерялся. мой город - больше не Москва. когда он был - Москвой?

Леопарди. через себя. перевод.

Мне всегда был дорог этот великий холм. И изгородь, что отняла у взгляда даже последний горизонт. Но, сидя здесь, вновь и вновь замирая перед этими бесконечными пространствами, перед этим непостижимым человеком молчанием, перед этим глубочайшим спокойствием. Я застываю в странной медитации, где – в какую-то секунду – даже сердце – почти спокойно. И бунт ветра в листьях, деревьях, я сравниваю с той бесконечной тишиной. И раскрывается сама вечность, - и мертвые времена года, и нынешние, живые, звучащие. В этой безмерности мои мысли исчезают. И сладко, бесконечно сладко тонуть мне в этом море.

не умеем

Я не люблю себя такой, не нравлюсь я себе, не нравлюсь...Я потеряла свой покой, с обидами никак не справлюсь...Я не плыву - иду ко дну, на три шага вперёд не вижу, себя виню, тебя кляну...
бунтую, плачу, ненавижу...

мы ведь никогда не умеем изменить себя. нам надо - возможно, единственная наша задача - жить такой, вот такой, с этим телом. этим рассудком, этой душой. иногда очень сложно это принять. иногда каждую свою черту, каждое свое проявление, появление в этом мире я ненавижу сильнее, чем людей без совести. я давала себе множество обещаний. но ни разу не сумела изменить себя.

Я не хочу, чтобы ты стал мне путем,
Поводырем, стержнем, душою, опорой,
Ты поможешь понять, ты будешь жечь огнем,
Ты не будешь ни смехом моим, ни моей слезою.

Мы не одно, мы не целое, ни склеены, ни скреплены.
Я чувствую кожей, я чувствую легкими твой каждый вздох.
Дыхание держит меня, я живу, ты живешь; поражены,
Мы без времени, нам просто нужно друг другу помочь

Наши жизни столкнулись, мы друг другу были нужны,
Мы не одно, мы не целое, ты дышишь, и я дышу.
Мне не нужно, чтобы ты руку мою держал, подожди.
Ты ведь не сон мой. Но ты – в мое сне.

песни-стихи. оранжевый кот

У окна стою я как у холста, ах, какая за окном красота.

Буд-то кто-то перепутал цвета, и Неглинку и Манеж.
Над Москвой встает зеленый восход. По мосту идет оранжевый кот.
И лотошник у метро продает апельсины цвета беж.

И качает головой постовой - он сегодня огорошен Москвой.
Ни черта он не поймет, сам не свой - буд-то рыба на мели.
Я по улицам бегу, хохочу, мне любые чудеса по плечу.
Фонари свисают - ешь, не хочу - как бананы в Сомали.

а я не знаю, чего хочу. мне хорошо, неспокойно, но хорошо. уютно, как в одеяле.
но тонкий сквозняк из окна в моей комнате не дает мне покоя. я навязчиво не успеваю
делать какие-то мелочи, они копятся, как вещи вместо моего стола. я в спокойном
полнеющем ожидании. прозрачно-белые ветки деревьев настолько в котраст моему
- "лежу-на-траве-смотрю-в-небо" состоянию, что я засыпаю резко и отчаянно. там мне 
снятся запутанные сны, 
затем я путаюсь в своих словах и мыслях.
хочется лечь на облако, на живот, подпереть тяжелую голову руками и, лениво,
неохотно, с затертым любопытством - смотреть на этот холодный апрель.
когда апрель  кончится - многое изменится. а я пока - на самом высоком облаке.

 и писать. опять хочется писать. обрывки черновика, что сохранила Фей -
" я не могла выбросить", прыгающие буквы спиной к красным свечам, собственные слова,
собственный путь на бумаге, я помню эту историю, я так хотела ее дописать...