Хэмингуэй, про хорошую прозу

Я знаю, что ночью не то же, что днем что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем не отличалась ото дня, разве что ночью было еще лучше. Когда люди столько мужества приносят в это мир, мир должен убить их, чтобы сломить, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе. Но тех, кто не хочет сломиться, он убивает. Он убивает и самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. А если ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют, только без особой спешки.

Я читаю о Кэтрин и о Хэмингуэе, о его словах, что «смысл существования есть женщина», о ее словах, «мы одно», «я хочу быть тобой», о их словах «меня без тебя нет», «я без тебя ни на что не годен». И они пугают меня, но пугают спокойно. Я чувствую, что ушла от этой животной необходимости в человеке, что она скорее отталкивает меня, хотя и вызывает ностальгическую грустную улыбку. Я все больше осознаю, что не знаю, что мне делать ни с собой, ни со своей жизнью. И поэтому я не хочу ни растворяться в другом человеке, ни расстворять его в себе. Я все больше осознаю, как мало мне надо от мужчины рядом со мной (даже не быть рядом), как проста, даже примитивна я в своих желаниях и требованиях, просто по-женски. (Но ведь Хэмингуэй сказал: Человек один не может… все равно, человек один не может ни черта) Я все больше осознаю, как много я пытаюсь требовать от себя и как ничтожна я по сравнению с тем, что я представлю, кто\что я есть и я буду. И я была. Я столько бьюсь сама с собой, что к вечеру я устаю и хочется плакать. Неужели я буду так продолжать много-много лет?

some garage at some Elba island

животное, тактильное

я написала это после тяжелого душного вечера в апреле. я ила тяжелый сладкий кагор и слова непривычно вырывались на бумагу. я не перечитывала. и не знаю, перечитывать ли сейчас...

Я не очень верю в метафизические ощущения, я не очень верю в чувства. Именно то, как мы чувствуем – подтверждает то, что мы животные, мы тела, мы тела, которые умеют чувствовать. С тех пор, как я начала чувствовать, все, что я чувствую – в моем теле. Может быть, я не верю даже в душу. Я верю в свое тело. Когда мне больно, когда кто-то делает мне больно – это моя спина. Больно спине. Та неделя, когда мы продолжали ранить друг друга, каждый раз, когда он ранил меня – меня будто били по спине. Били очень больно. Я наклонялась вперед, как от настоящих ударов. Колотят, будто палкой, по спине. Иногда – палкой с гвоздями, еще хуже. Когда мне обидно – это затылок. Он всегда напоминает тебе, если тебя когда-то обидели. Твой затылок, шея – не забудут. Всегда напомнят. Я не умею прощать человека, который когда-то обидел меня. Это очень плохо – нужно уметь прощать. Но я не умею любить человека, который сделал мне больно. Моя шея не умеет. Когда я вспоминаю свое возбуждение – это моя грудь. Когда я вспоминаю, как он коснулся меня, как он поцеловал меня, как он был со мной, был во мне – это моя грудь. Что-то щемящее – бывает даже сложно вдохнуть на секунду. Воспоминание желания – это моя грудь. Настоящее желание, возбуждение – это коники пальцев. Это легкие легкие кончики пальцев. Легкие легкие руки и ноги. Любовь… любовь живет у меня в животе. Какая это любовь, если она живет у меня в животе, скручивает меня, переворачивает меня, становится центром меня. Это моя любовь. Это моя необходимость человека. Есть что-то животное в любви. Наверно. Когда ты говоришь – я люблю тебя, если ты говоришь это, и говоришь правду – слова начинаются в кончиках пальцев на ногах – поднимаются вверх, тяжелой волной, заставляя тебя чувствовать каждый сантиметр твоего тела. Доходят до горла, до подбородка. Вырываются из тебя. Выходят из тебя – со всей тобой в этих словах.