книжные знания

Муза и Жаринов вынесли строгий вердикт – мой итальянский, лишенный малейшей практики, умирал, будто ренессанс после 1616 года, когда почти одновременно ушли из жизни Шекспир и Сервантес. Лишенный этих двух гениев (ведь если и бывают гении, то это были они), великий век медленно становился на колени и так и не оправился. И пришло барокко. Но это уже другая история.

После 4 часового рейда по книжным магазинам, официально зарегестрированная как преподаватель и со скидкой на учебники, мы рухнули на Камергерке почти счастливые. Ведь «если книги как дети», то учебники – как очень умные и дорогие дети. Я чувствовала неодолимую гордость, пока Муза делала испанский, а я листала обозрение средневековой литературы на английском языке. Было так тепло, и это тепло стекало с низких покатых крыш прямо на нас.
- там итальянцы. Я буду заниматься, а ты слушай! - раздался торжественный шепот.
Честно оглянувшись, я увидела двух оживленно-ленивых мужчин (как и подобает в воскресенье). Продолжая скользить взглядом по книге, я начала подслушивать.
Я делала это очевидно, да и ужас, наверно, отражался на моем лице. Знакомые слова. Точнее, формы слов. Но смысл?! Он ускользал, падал на землю, под стол, грузным пиджаком висела на стуле и делал «крапивку» моему запястью. И возвращался обратно к ним. Я не понимала.
- он уже прочитал твою книгу через плечо, и я 3 раза ему улыбнулась, - не изменяясь в лице, бормотала Муза. – так что тебе придется…
Сдавшись, я резко взглянула, как выяснилось, Ромеро, в лицо:
- я подслушиваю. Простите. Но это что, диалект?!
Это оказался испанский. Испанский. Итальянский тоже был, как и португальский и французский. Я возненавидела каждое слово своего книжного знания. Я свободно читаю по-итальянски, и, оказывается, не могу сказать и пары слов. Я была взбешена, но улыбалась. Поэтому когда выяснилось, что оба они говорят по-английски, я хотела их задушить.

Но вместо этого мы пошли на «Невыносимую легкость бытия» Кауфмана. Трех-часовая экранизация, заполненный маленький зал, опять, ближе, чем первый ряд, почти там, с Томашем, Терезой и Сабиной, в их невыносимом мире, невыносимой любовью, легкостью и смертью.

И, «Если совместить Каренина с Мефистофелем,Кундеру с Кауфманом, подвал с искусством, испанский с итальянским, а русский с английским, entonces добавить стук каблуков по пражскому асфальту, коленки Джульетт Бинош, фотокамеру "Практика" и маленький котелок, то получится это воскресенье»